Прости меня, папа!

Любовь – странная штука, ее проявления порой принимают такие формы, что человеку постороннему хочется перекреститься или покрутить пальцем у виска. И любовь родительская не исключение.

Я получила посылку. Внутри была школьная тетрадь в потрепанной клеенчатой обложке. Вот уже несколько дней не могу сдержать слез, стоит о ней подумать. Она принадлежала моему отцу, папе, папочке. А ведь много лет я называла его не иначе как «этот» и добавляла «козел», «гад», «мерзавец» или еще словечко похлеще. За глаза, конечно.

Мой отец был военным. Думаю, можно не объяснять, что это значит. На первом месте у него была дисциплина, на втором – субординация. Или наоборот. Сам о себе он любил говорить: «Я как закон: суровый, но справедливый!» Иногда мне казалось, что он меня любит. Например, когда мне, первоклашке, вручили колокольчик и доверили дать первый звонок, я видела его в толпе – голова отца была гордо поднята. А порой он, не боясь, что я услышу, рассказывал, что мечтал о мальчике. «Не сумел я состругать наследника», – со вздохом говорил в такие моменты он.

Общались мы не слишком много: он пропадал на службе, часто уезжал в командировки. Мои девчачьи дела его не интересовали. Да и я не стремилась поведать ему о том, какое сшила платье для куклы или как мы с подружками пекли пирожки на уроке труда. Мы жили в маленьких военных городках, дружила я с такими же «капитанскими дочками», досуг мы все проводили примерно одинаково, и родители в принципе все всегда о нас знали.

Когда мне исполнилось четырнадцать, отца перевели в Киев. Как же мне завидовали подружки! Да я и сама себе завидовала! Раньше видела столицу только, когда мы ездили семьей в отпуск или перебирались из одного гарнизона в другой. То есть вокзал – площадь – вокзал. А теперь передо мной открывались такие возможности! Нам, на удивление, быстро дали квартиру, я пошла в новую школу, где меня, кстати, неплохо приняли. Я почему-то приглянулась первой красавице класса, и все остальные меня сразу зауважали.

READ  Посмотрим кто из нас слабый пол

Радости моей не было предела: тогда было модно считаться «своей», тем более я сразу стала вхожа во все компании. Развлечения, правда, у нас были примитивные: собирались во дворе, пели под гитару, мальчишки курили. Когда отец однажды почувствовал, что от меня несет табаком, впервые в жизни дал пощечину. Решив, что у меня дурная компания, родители запретили мне общаться с ребятами. Но я уже не была пай-девочкой из военного городка – я начала бороться за свободу. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, как это было глупо.

Не пускали гулять допоздна? Я врубала музыку на полную катушку. У самой уши закладывало, зато папа с мамой могли быть уверены – дочка дома. Ругали за прогул? В отместку я пропускала важную контрольную – пускай позлятся. Курить начала тоже назло. Однажды, когда мы сидели и дымили за гаражами, явился отец, схватил меня за руку и потащил домой. Я упиралась, но он оказался сильнее. Так стыдно было! Причем перед компанией, а не перед родителями, которые взяли с меня обещание приходить домой не позднее десяти. Понятно, что дома отец мне добавил – опять дал пощечину.

Когда подружка пригласила отмечать очередной Новый год у нее, я в глубине души боялась, что родители не отпустят. Однако я ошибалась – отпустили, но с условием не выключать телефон и вернуться первого числа. Мобильник я умудрилась потерять, а дома оказалась только третьего. Папа орал, мама плакала, а я мстительно думала: «Так вам и надо». Отца я ненавидела, а мать, которой прежде восхищалась, стала казаться мне нелепой и провинциальной. Это сейчас я понимаю, что виноват переходный возраст, но тогда… Мне так хотелось взрослой жизни! Казалось, чем больше отведаю запретных плодов, тем быстрее пойму ее смысл.

READ  Стоит ли девушкам играть на бирже Forex

После школы я поступила в институт, и мои выходки прекратились сами собой. Появились новые друзья, учиться стало интересно. А отец выдал фортель: объявил нам с мамой, что давно любит другую женщину. Оказывается, он просто ждал, когда я вырасту и встану на ноги, а теперь уезжает. Я сказала, что никогда его не прощу. Это были последние слова, брошенные ему.

Десять лет мы с мамой ничего не слышали о папе, а на днях получили бандероль – ту самую тетрадочку. Его вторая жена писала, что отец скоропостижно скончался и перед смертью умолял передать нам его дневник. Господи, сколько же в нем было искренней боли! Много страниц отведено моим выходкам. Папа писал, как переживает за меня, не знает, как быть, как им с мамой вести себя. Не мог он забыть и свои пощечины. «Я готов сломать себе руку, которой ее ударил», – прочла я в его тетради.

А был ли у него другой выход? Сегодня я понимаю – нет. И я даже благодарна, что он воспитывал меня жестко, иначе неизвестно, что бы со мной в итоге стало. А что касается другой женщины… Бог ему судья, но уж точно не я. В глубине души я его давно простила, только вот жаль, что слова «Прости, папа» я уже больше никогда не смогу сказать ему в лицо.