Любовь — странная штука, ее проявления порой принимают такие формы, что человеку постороннему хочется перекреститься или покрутить пальцем у виска. И любовь родительская не исключение.

Я получила посылку. Внутри была школьная тетрадь в потрепанной клеенчатой обложке. Вот уже несколько дней не могу сдержать слез, стоит о ней подумать. Она принадлежала моему отцу, папе, папочке. А ведь много лет я называла его не иначе как «этот» и добавляла «козел», «гад», «мерзавец» или еще словечко похлеще. За глаза, конечно.

Мой отец был военным. Думаю, можно не объяснять, что это значит. На первом месте у него была дисциплина, на втором — субординация. Или наоборот. Сам о себе он любил говорить: «Я как закон: суровый, но справедливый!» Иногда мне казалось, что он меня любит. Например, когда мне, первоклашке, вручили колокольчик и доверили дать первый звонок, я видела его в толпе — голова отца была гордо поднята. А порой он, не боясь, что я услышу, рассказывал, что мечтал о мальчике. «Не сумел я состругать наследника», — со вздохом говорил в такие моменты он.

Общались мы не слишком много: он пропадал на службе, часто уезжал в командировки. Мои девчачьи дела его не интересовали. Да и я не стремилась поведать ему о том, какое сшила платье для куклы или как мы с подружками пекли пирожки на уроке труда. Мы жили в маленьких военных городках, дружила я с такими же «капитанскими дочками», досуг мы все проводили примерно одинаково, и родители в принципе все всегда о нас знали.

Когда мне исполнилось четырнадцать, отца перевели в Киев. Как же мне завидовали подружки! Да я и сама себе завидовала! Раньше видела столицу только, когда мы ездили семьей в отпуск или перебирались из одного гарнизона в другой. То есть вокзал — площадь — вокзал. А теперь передо мной открывались такие возможности! Нам, на удивление, быстро дали квартиру, я пошла в новую школу, где меня, кстати, неплохо приняли. Я почему-то приглянулась первой красавице класса, и все остальные меня сразу зауважали.

Радости моей не было предела: тогда было модно считаться «своей», тем более я сразу стала вхожа во все компании. Развлечения, правда, у нас были примитивные: собирались во дворе, пели под гитару, мальчишки курили. Когда отец однажды почувствовал, что от меня несет табаком, впервые в жизни дал пощечину. Решив, что у меня дурная компания, родители запретили мне общаться с ребятами. Но я уже не была пай-девочкой из военного городка — я начала бороться за свободу. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, как это было глупо.

Не пускали гулять допоздна? Я врубала музыку на полную катушку. У самой уши закладывало, зато папа с мамой могли быть уверены — дочка дома. Ругали за прогул? В отместку я пропускала важную контрольную — пускай позлятся. Курить начала тоже назло. Однажды, когда мы сидели и дымили за гаражами, явился отец, схватил меня за руку и потащил домой. Я упиралась, но он оказался сильнее. Так стыдно было! Причем перед компанией, а не перед родителями, которые взяли с меня обещание приходить домой не позднее десяти. Понятно, что дома отец мне добавил — опять дал пощечину.

Когда подружка пригласила отмечать очередной Новый год у нее, я в глубине души боялась, что родители не отпустят. Однако я ошибалась — отпустили, но с условием не выключать телефон и вернуться первого числа. Мобильник я умудрилась потерять, а дома оказалась только третьего. Папа орал, мама плакала, а я мстительно думала: «Так вам и надо». Отца я ненавидела, а мать, которой прежде восхищалась, стала казаться мне нелепой и провинциальной. Это сейчас я понимаю, что виноват переходный возраст, но тогда… Мне так хотелось взрослой жизни! Казалось, чем больше отведаю запретных плодов, тем быстрее пойму ее смысл.

После школы я поступила в институт, и мои выходки прекратились сами собой. Появились новые друзья, учиться стало интересно. А отец выдал фортель: объявил нам с мамой, что давно любит другую женщину. Оказывается, он просто ждал, когда я вырасту и встану на ноги, а теперь уезжает. Я сказала, что никогда его не прощу. Это были последние слова, брошенные ему.

Десять лет мы с мамой ничего не слышали о папе, а на днях получили бандероль — ту самую тетрадочку. Его вторая жена писала, что отец скоропостижно скончался и перед смертью умолял передать нам его дневник. Господи, сколько же в нем было искренней боли! Много страниц отведено моим выходкам. Папа писал, как переживает за меня, не знает, как быть, как им с мамой вести себя. Не мог он забыть и свои пощечины. «Я готов сломать себе руку, которой ее ударил», — прочла я в его тетради.

А был ли у него другой выход? Сегодня я понимаю — нет. И я даже благодарна, что он воспитывал меня жестко, иначе неизвестно, что бы со мной в итоге стало. А что касается другой женщины… Бог ему судья, но уж точно не я. В глубине души я его давно простила, только вот жаль, что слова «Прости, папа» я уже больше никогда не смогу сказать ему в лицо.

Комментарии запрещены.

Новости

 



Кухня