Впервые я увидела Юру, когда училась на первом курсе института. Это случилось на какой-то вечеринке, посвященной концу учебного года, — пятикурсники готовились к защите дипломов, мы — к своей первой летней сессии. И тут за пару дней до первого экзамена Ксюша, с которой я делила комнату в общежитии, потащила меня на эту вечеринку. Было необычайно жарко для середины июня, я стояла на балконе, потягивая из трубочки какой-то коктейль, и тут сзади кто-то громко чихнул.

— Будь здоров, — я обернулась и увидела его.

Мне показалось, будто задолго до нашей встречи где-то в тайнике моей души всегда хранилось его фото — иначе откуда я узнавала и этот непослушный вихрь у левого виска, и четкую линию подбородка, и улыбку, прячущуюся в уголках глаз. Внезапно почувствовала, как внутри меня зарождается странное и удивительное ощущение, похожее на то, как однажды на Рождество родители, никогда особо меня дорогими подарками не баловавшие, вдруг подарили новенькие коньки со сверкающими лезвиями. И в то мгновение, когда развернула обертку на коробке, я почувствовала себя самой счастливой девочкой на свете.

— Спасибо! — сказал парень.- У меня аллергия, а в этом году как-то совсем уж рано зацвели тополя. И этот пух кошмарный повсюду…

— Ага, — кивнула я и хихикнула.

— Что смешного? — удивился он и облокотился на балконный поручень рядом со мной.

— Просто… это так забавно. Все в один голос жалуются на тополиный пух. Прямо как дети малые, столько лишних слов. Но ведь тополиный пух — это не какое-то зло, это просто факт, данность. А мы все равно жалуемся. На жару летом, на снег зимой.

— Интересное мнение, — улыбнулся красавец и посмотрел на меня, слегка прищурившись. — Получается, что нам ни предложи

— все равно будет не то. Зимой хочется жары, летом — снега. И нет нам покоя. В чем же смысл?

— Не знаю, — пожала я плечами.

— Может, его и нет вовсе. А может, он в том, чтобы обрести счастье.

— А в чем же, по-твоему, счастье? — вдруг необычайно серьезно спросил незнакомец.

— Мне кажется, счастье — это когда в данный момент тебе не нужно совсем ничего, кроме того, что уже имеешь.

Несколько месяцев спустя Юра расскажет мне, что в этот момент сразу понял: я — именно та. В тот вечер предложил проводить меня домой, на прощание лишь быстро чмокнув в щеку, а на следующий день ждал после пар в холле, высокий и красивый, как греческий бог, и все девчонки, проходя мимо, загадочно улыбались и втягивали животы.

— А я тебя жду, — сообщил он и взял меня за руку. И тогда я забыла обо всем, что было со мной в прошлом, и не думала о том, что случится в будущем, — вся моя жизнь разделилась на до и после того мгновения, когда я вложила свои пальцы в его теплую и сильную ладонь. Парень поцеловал меня тем же вечером, а через месяц признался в любви. И все дни напролет я ходила шальная, словно надышавшийся валерьяновых каплей кот, и думала: это слишком много счастья для меня, я не заслужила, Боже… В итоге Бог услышал меня.

— Муж моей тетки зовет меня на работу в Польшу, — сказал Юра в начале осени.

— Когда? — только спросила я.

— В декабре. Это на полгода всего. Потом я вернусь, и мы сможем снять квартиру и жить вместе. Дни становились короче и холоднее, сухие трупики листьев, еще вчера трепещущие на ветру, грустно шелестели под ногами. Казалось, только-только начавшаяся жизнь закончится с наступлением зимы, с первым снегом, с его отъездом… Мне хотелось взять эти последние наши дни, высушить их на солнце, собрать в полотняные мешки и спрятать на чердак, чтобы доставать понемногу потом, когда станет совсем невмоготу… А еще до ужаса, до боли в висках хотелось взять и проснуться — и внезапно с небывалым облегчением понять, что вся эта будущая разлука — лишь страшный сон, только сон… Но пришла зима, и Юра уехал. Каждый день мы звонили друг другу, каждую неделю я писала длинные-предлинные письма, и однажды он не выдержал, купил билет и прилетел — на один день, на одну ночь, и засыпая у него на груди, я так хотела надышаться, впитать в себя его запах, украсть хоть немного его у него самого… — Я люблю тебя, — шепнул он мне на прощание, когда объявили рейс, — и скоро к тебе вернусь. Теперь я знаю: именно этими словами обычно заканчивается самая последняя встреча… Его письмо пришло спустя пять недель — в нем он писал о том, что встретил девушку, которую никогда не сможет полюбить так, как меня, но которую уже никогда не сможет бросить, потому что через восемь месяцев она родит ему ребенка. Мужчина, за которого я продала бы душу, писал, что не стоит и волоса на моей голове, что виноват и теперь до конца жизни будет расплачиваться за свою минутную слабость. Было больно так, что куда-то делись все слезы. Я ничего не написала ему в ответ, купила конверт и вложила в него маркер с двумя полосками на нем. Я тоже ждала ребенка.

— Леночка, это правда, что ты беременна? — срывающимся голосом спрашивала Ольга Павловна, мама Юры, и даже через мембрану телефонной трубки я чувствовала запах отчаяния. — Леночка, он взял билет! Он прилетает завтра! Пожалуйста, поговори с ним, я прошу тебя, милая…

Ольга Павловна относилась ко мне как к родной дочери, и даже предлагала нам пожить у нее, пока мы не заработаем на собственное жилье. Юра был поздним ребенком, и она всегда говорила, что ее главная мечта — дождаться внука. Что ж, теперь их намечалось сразу двое… В день, когда Юра должен был прилететь, я не могла оставаться дома и поехала к Ксюше, старой подружке. Целый вечер мы сидели на веранде под лунным небом, таскали из коробки сочные треугольники пиццы и запивали мятным чаем.

— Все ошибаются, — говорила Ксюша, выпуская в вечерний воздух идеально круглые колечки дыма. — Недаром же на всех карандашах есть ластики. А если любишь, я думаю, автоматически учишься прощать — даже самые страшные ошибки.

Когда я вернулась домой, Юра уже сидел на ступеньках у моей квартиры, понурый, словно побитый пес. Увидев меня, он вскочил, пытался обнять, схватить за руки, быстро что-то говорил, потом я вдруг с ужасом заметила, что по щекам его текут слезы… Мы зашли в квартиру, дрожащими руками я заварила кофе.

— Ты — самый близкий мой человек, — внезапно глухо сказал мне. — Представь себе, что это все не касается тебя. Что я просто пришел к тебе и говорю: я все испортил. Себе, другим, всем… Что я хочу сейчас взять самый острый на свете нож и вырезать свое сердце, чтобы оно больше не болело, но мне надо жить. И принимать решения — такие, от которых не станет еще хуже. А я не знаю таких решений. Единственное, в чем я уверен, что должен быть там и хочу быть здесь — с тобой, с нашим ребенком. Ты позволишь мне?

Я смотрела на него, измученного, серого, словно постаревшего за эти месяцы, и внезапно почувствовала внизу живота слабый, но вполне ощутимый пинок. Первый.

— Да, — тихо прошептала я и заплакала. В это мгновенье я искренне простила его… Мы простили его.

Через несколько месяцев мы расписались и сняли большую уютную квартиру с восхитительной детской комнатой. Все это время избегали говорить о той, что осталась там, в Польше, — я даже не знала, как ее зовут. Но Юра регулярно ездил в Краков — они с дядей налаживали производство тут, в Украине, управлять которым должен был мой муж. Однажды, вернувшись из очередной командировки, супруг сел на кухне и, пряча глаза, сказал:

— Берта родила.

Я вздрогнула. Это имя, словно острая стальная игла, вошло мне в сердце и осталось там навсегда.

— Кто? — тихо спросила я.

— Мальчик.

Через три недели я тоже родила сына. Мы назвали его Богдан. А через год переехали в нашу собственную квартиру. Жизнь входила в обычную колею, я наконец вернулась в институт и успешно окончила его. Бог-данчик рос умным и улыбчивым ребенком, все свободное время муж проводил с ним. Время шло, и я все чаще ловила себя на мысли, что тем, кто видит нашу жизнь со стороны, мы кажемся идеальной семьей. Никто и не подозревал, что за наспех сколоченным и неуклюже размалеванным внешним фасадом скрывается наш персональный маленький ад.

Каждый месяц на пару дней Юра уезжал в Краков — к ней, но эта тема стала табу в нашей семье. Долгими бессонными ночами я представляла, как муж играет на детской площадке с тем, другим, мальчиком, имени которого я не знала. У него такие же темные непослушные волосы и золотисто-карие глаза, как у отца? Или, может быть, он светловолосый, как мать, фото которой я однажды случайно увидела в ноутбуке супруга?..

— Так не может больше продолжаться, — в итоге не выдержала.

— Ты не можешь быть одновременно и тут, и там. Необходимо выбирать.

Юра смотрел на меня, и я поняла: еще чуть-чуть — и утону в боли, что таилась в его глазах.

— Я сделала этот выбор за тебя, — произнесла твердо. — Я отпускаю тебя к ней. Ему ведь тоже нужен отец.

С тех прошло четыре года. Богданчику почти семь, и он стал таким взрослым, что мне кажется, будто теперь больше я учусь у него, а не он — у меня. Сынок помогает мне радоваться каждой крупинке песка на морском побережье, верить в чудеса, противостоять внутренней боли, любить людей и искренне верить, что все будет хорошо. Он умеет все это, а вот я — только учусь. Но все не так просто, как вставить новые стекла в старую раму, на это нужно время.

И оно-то меня как раз подвело. Я рассчитывала, что вылечит, заставит забыть и не ждать — все вокруг говорили, что это непременно случится. Однако время не лечит, чушь все это. Оно обрабатывает антисептиком, накладывает повязку, которую рано или поздно сорвет очередным штормовым ветром из прошлого, сметающим все баррикады.

Иногда я просыпаюсь с утра и говорю себе: «Эй, сегодня все будет иначе». Но внезапно звонит телефон, и до боли родной голос дрожит:

— Я сейчас в аэропорту, Лена. Можно я приеду?

Комментарии запрещены.

Новости

 



Кухня